ФЭНДОМ


Вековые поверья миллионов людей колышут каликсидский варп; страхи воплощаются в пенящемся безумии Имматериума. Тайная правда улья Глориана в том, что варп уже давно шагает по глубинам переулков Краштопа в виде вселяющихся в сломанные сервиторы смертоносных духов, вызываемых и удерживаемых пересказами мифов подулья.

Округ Краштоп улья Глориана на Соломоне исчерчен узкими переулками-ущельями, каждый в целую лигу глубиной, но едва ли в бросок камешка между противоположными жилищами. Обыватели спускаются по Удушающей Лестнице или посредством платных парогидравлических платформ, и солнечный свет быстро меркнет в переплетении висячих мостов, свесов и мостков, узких, многолюдных переходов, окутанных непреходящей мглой, стекающей с прометиеперерабатывающих предприятий и фицелиновых алхимических заводов верхнего улья. К ночи - хотя ночь здесь трудноотличима от дня - глубины переулков пустеют. Потомственные светоносцы уходят в пробитые в крошеве пещеры и общежития, бывшие когда-то генераторными цехами. Двери и ставни закрываются, засовы задвигаются, обереги аквилы вывешиваются и благословляются. Непроницаемая тьма воцаряется в глубинах. В полулиге вверх, на мостках и навесных мостах припозднившиеся прохожие и воры одинаково смотрят вниз и творят знамение аквилы дабы уберечься от бездны.

В чернейших глубинах находится крошевое основание, дно переулков, образованное останками древних зданий улья, раздавленных и спрессованных неимоверной тяжестью прошедших лет. Там, на краю, изгнанники, профессиональные воры и отчаявшиеся, лишние рабочие Ждущих Гильдий рассказывают свои истории. Эти ничтожные горожане верят в призраков старого улья, давно погибших слуг демонов, побеждённых Богом-Императором и загнанных вниз. Сны суть врата: спящие должны быть защищены молитвами и оберегами аквилы, не то смертоносные призраки подымутся из крошева и овладеют их телами. Обитатели нижнего улья верят, что сервиторы и свежие мертвецы спят глубже всего, поэтому морги Краштопа одновременно являются святилищами Бога-Императора, а любое появление в переулках рабочих сервиторов становится причиной беспокойства и пересудов.

Глаза одержимого сервитора - мерцающие озёра, источающие свет варпа; путаные видения наполнены страстью убийства; самодельный нож сжат металлическими пальцами, лицевые приводы щелкают и сжимаются непредусмотренным конструкцией образом; рыщет сервитор в глубинах укрытых ночью переулков в поисках одиноких жертв, питаясь ужасом их последних мгновений.

В глубинах переулков, на краю крошева, нередко по утрам обнаруживают ритуально расчлененные трупы; обитатели нижнего улья, осеняя себя знаком аквилы, поспешно относят останки в морги-святилища. Так всё и продолжается: варп одного за другим оскверняет рабочих сервиторов, а Инквизиция прочёсывает улей Глориана в поисках несуществующих культов и еретиков.

Из записей инквизитора Фелрота Гелта, 3.582.710.М41

Впервые я потерял аколита в улье Глориана на Соломоне, много лет назад. Тогда я был молод, в ранге инквизитора пробыл менее десятилетия, меня ещё не тяготило тяжкое бремя многих смертей, которым я стал свидетелем за время своего служения Богу-Императору.

Я уже забыл имя женщины, поведавшей мне легенду Старого Улья. Тонкая ниточка, ведущая к фабрикатору Грукулу, совершенно правильно перепуганная тем, представителем чего я являлся, она всё же рассказала легенду, поскольку хотела проклясть меня. Как я позже узнал, все услышавшие легенду должны молить о милости Бога-Императора, не то тёмные силы обратятся на них; Рин и я – акцент выдавал в нас иномирян – об этом не ведали. Таков был последний акт неповиновения обреченной на скорую смерть.

В легенде говорилось об заключенных внизу, в руинах Старого Улья, темных богах, посылающих наверх нечестивых духов для овладения спящими и мертвыми. Тогда я не придал её значения – глупая ошибка. Участь фабрикатора Грукула не имеет значения, маловажное дельце, вскоре завершенное. Важны глубины переулков в ту ночь, и всё несущиеся, словно эхо, из вокса крики Рин. Я бегом проскочил последние уровни, фонарь моего жужжащего дрона-черепа едва разгонял сгустившийся мрак, а я безоглядно мчался по переходам и мосткам всё вниз, вниз. Я наткнулся на кровь Рин, разбрызганную по стенам жилищ, и привкус варпа чувствовался в воздухе; слабое мерцание Варпа украшало торчавшие из крошева балки. Внезапно издали на меня уставились чьи-то горящие глаза. Трижды выстрелив из хеллгана во тьму, я бросился вперед, но нашел лишь ржавого сервитора, разбитого, лежащего навзничь, в линзах его отражался свет фонаря. Неподалёку валялся окровавленный нож, забравший жизнь Рин.

Больше там ничего не было, и даже кропотливый допрос сказочницы ничего не дал. Три долгих месяца рыскал я по Краштопу, стремясь обрести какое-то возмещение за душу Рин, но всё впустую. За все века своего служения, мне так и не довелось вернуться на Соломон. Бремя обязательств Богу-Императору тяжко, и перевешивает один-единственный давно просроченный долг отмщения. Об этом, как и о многом другом, я сожалею.